«Верните мне мой» и доллар по 30: почему мы застряли в ностальгии?

Ностальгия — это не просто тренд

От флешмоба «мой 2016» до новой волны популярности стиля Y2KСокращенное обозначение 2000 года. Также используется для обозначения моды нулевых. и бесконечных сиквелов фильмов нулевых вроде «Дьявол носит Prada» — наша культура переполнена ностальгией до такой степени, что ее сложно назвать трендом. Скорее, теперь ностальгия — постоянная и доминирующая составляющая нашего существования; меняются лишь детали того, по чему мы коллективно ностальгируем. Философ Фредрик Джеймисон даже назвал состояние, в котором мы живем, «режимом ностальгии» (nostalgia mode).

Этот режим настолько вездесущ, что этим пользуются различные компании, которые уже давно используют ностальгический маркетинг (или ретро-маркетинг), чтобы продавать нам больше новых продуктов. Сейчас снова в тренде мода нулевых? Пожалуйста, вот список косметических продуктов «для создания образа в стиле 2000-х». Скучаешь по временам своей юности, когда ты сидела на TumblrПлатформа для микроблогов и социальная сеть, основанная Дэвидом Карпом в 2007 году., меланхолично сохраняя эстетичные картинки? Бренд Urban Outfitters заботливо сделали для тебя целую страничку с подборкой одежды на такой случай.

Алгоритмы социальных сетей и стриминговых сервисов, как Netflix и Spotify, также вносят свою лепту: из-за того, что они, в первую очередь, ориентируются на многочисленные данные из прошлого (например, на информацию о нашем поведении), чтобы прогнозировать наши предпочтения, картинка будущего (что мы будем смотреть и слушать) в таких сервисах оказывается как бы зациклена на повторяющихся паттернах.

Культура, которая развивается как алгоритм, «проецирует будущее, похожее на прошлое», — считает исследователь технологий Джеймс Брайдл. Он утверждает, что эти технологии основаны на предположении, что ничто не будет и не должно радикально меняться или отличаться от нашего предыдущего опыта. Иначе говоря, они буквально запрограммированы на культивацию ностальгии.

Теоретик ностальгии Графтон Таннер называет это ретро-байтом, то есть, привлекательной ностальгической приманкой, которая побуждает людей выражать свои ностальгические чувства и делиться ими с другими. Первые ретро-фильтры в Instagram, напоминания о том, что произошло «в этот день» несколько лет назад, ностальгические плейлисты, а также сериалы с эстетикой XX века, как «Очень странные дела», — все это примеры ретро-байта.

Естественно, на продаже продуктов и производстве контента эксплуатация ностальгии не заканчивается. «Раньше было лучше» стало мощным политическим оружием. Например, самый известный лозунг Дональда Трампа Make America Great Again направлен на то, чтобы вызывать у людей ностальгию по мифическому и неопределенному периоду процветания в противовес предполагаемому упадку сегодняшних дней (как говорится, вставьте любую подходящую вам декаду).

Откуда берется ностальгия и зачем она нам нужна

Слово «ностальгия» состоит из двух греческих слов: nostos — «возвращение» и algos — «боль». Его ввел в оборот швейцарский врач Иоганн Хофер в 1688 году для обозначения желания вернуться на родину, которое в то время рассматривалось как недуг. В дальнейшем это слово приобрело значение сентиментальной тоски по прошлому. Ностальгию можно рассматривать как комплексную эмоцию: и теплоту воспоминаний, и меланхолию по определенным местам и временам.

В 1979 году социолог Фред Дэвис, пытаясь объяснить возникновение ностальгии, выдвинул «гипотезу разрыва». Согласно ей, ностальгия становится ответной реакцией на неопределенность, страхи и тревоги, испытываемые человеком в настоящем. То есть, когда люди сталкиваются с сильным стрессом и дезориентацией, вызванными резкими переменами и кризисами, ностальгия становится убежищем от этой реальности. Другое исследование показало, что искусственно вызванные негативные эмоции, в том числе напоминание о смертности, усиливают ностальгию. Иначе говоря, одна из функций ностальгии — справляться со страхом.

Ностальгия также помогает человеку сопоставить прошлое, настоящее и будущее и усилить ощущение смысла жизни, а также укрепить взаимосвязь с людьми, почувствовать себя частью чего-то большего, что играет позитивную роль для психологического благополучия. Не вся ностальгия обязательно вызывает желание «вернуться назад». Ностальгия может сочетаться с болью от осознания несправедливости прошлого, меланхолией по пережитым удовольствиям и радостью от наступления изменений.

Но важно рассматривать ностальгию не только как индивидуальную эмоцию, но и как коллективную. Она может быть опасной: определять границы групп людей, которые разделяют общие воспоминания (например, об определенном историческом периоде) и таким образом исключать тех, кто якобы не имеет доступа к этой коллективной памяти.

Как россиян преследует будущее, которого не случилось

В современном политическом и экономическом контексте России ностальгические переживания стали ответом на постоянную неопределенность. Люди больше не могут полагаться на мечты о светлом и беззаботном будущем, видя то, что происходит сейчас. Войны, политические репрессии, искусственный интеллект, климатический кризис — все это усиливает тоску по более «простым временам».

Такие явления, как рост эмиграции из России и усиление ощущения разрыва связей, дополнительно подливают масла в огонь романтизации определенных периодов «общности», в которых все якобы было лучше. Помните, как Дима Билан победил на Евровидении? Или Чемпионат Мира по футболу 2018 года? Или как Билли Айлиш была в гостях у Урганта! Вот тогда-то Россия была открыта миру, и все было по-другому… Или все же нет?

Подобная ностальгия часто приобретает форму анемои — ностальгии по местам и временам, в которых мы не жили. Часто анемою анализируют именно в контексте меланхоличных фантазий о том, каково было бы существовать в Древнем Риме или в эпоху Ренессанса, то есть, в существенно отдаленном прошлом. Но я считаю, что иногда анемоей также можно назвать тоску по временам, в которых мы, возможно, уже фактически существовали, но не могли осознавать происходящее и активно участвовать в нем (к примеру, в политической жизни) в силу юного возраста. Например, как зумеры ностальгируют по политичности сериала «Даешь молодежь!», хотя сами тогда были слишком малы, чтобы понимать какие-либо политические референсы.

Сейчас можно встретить контент по типу «плейлист нулевых годов для ностальгии по эстетике свободы», подборку фотографий «эстетика Москвы 2000-х годов» и видео с компиляцией западных звезд, приезжавших в Россию, под песню Moscow Never Sleeps на фоне. Все это можно рассматривать как пример центристско-либеральной ностальгии по якобы «свободной» России прошлого. В таком контенте «доллар по 30», участие России в Евровидении, покупка ранней техники Apple и неолиберальная глобализация были той самой свободой или, по крайней мере, ее обещанием в будущем.

Учитывая, что основную аудиторию, например, TikTok, где и культивируются такие тренды, составляют пользователи младше 34 лет, подобный контент ориентирован скорее на молодых людей, имеющих ограниченные представления о политической и экономической жизни России 90-х и нулевых годов. Эта тенденция встраивается в принципы функционирования ностальгии: это калейдоскоп приятных аспектов, который искажает и сглаживает комплексную картину прошлого.

Почему мы так застряли в прошлом

Возможно, то, что еще лучше описывает наши эмоции по отношению к прошлому — это хонтология (или призракология). Это слово происходит от английского haunting («навязчивый», «преследующий») и слова «онтология» (учения о бытии). Первоначально этот термин использовал философ Жак Деррида. В дальнейшем идею хонтологии развивал философ Марк Фишер. Он определил это явление как примирение с ситуацией, при которой культура и политика почти не меняются, а надежды на какие-либо изменения в будущем исчезают.

В итоге наше утопическое воображение переполняется призраками прошлого. Одной из составляющих такой призрачной культуры является, например, знакомая всем нам ретромания, или поп-культурная озабоченность тем, что было модно в прошлом.

Фишер исследовал хонтологию преимущественно через музыку и кинематограф. И некоторые из его выводов в дальнейшем подтверждили: например, в 2012 году группа ученых из Испании провела исследование эволюции западной поп-музыки с 1960-х и выявила ряд статистических закономерностей, характеризующих общее использование высоты звука, тембра и громкости в музыкальных произведениях. Ученые подтвердили, что западная поп-музыка действительно стремительно становится одинаковой. Это особенно неудивительно с учетом того, что музыканты вынуждены подстраиваться под алгоритмы социальных сетей, делающие вирусным то, что уже знакомо и понятно большинству людей.

Другая характерная черта призрачной культуры — это отсутствие принципиально новых видений будущего. В хонтологии футуристические идеи всегда ретрофутуристичны, то есть, оказываются просто ребрендингом представлений о будущем, которые появились еще в прошлом. Просто подумайте: как сейчас визуализируется будущее в популярной культуре? Чаще всего используются футуристические дизайны, придуманные еще во второй половине XX века.

Достаточно вспомнить сериал «Фоллаут» с его эстетикой американских 1950-х, несмотря на то что события сериала разворачиваются в 2296 году. Или даже такие фильмы, как «Субстанция» и «Бегущий по лезвию 2049», показывают, что будущее до сих пор переосмысливается через неоновую эстетику 80-х годов, которая, кажется, не готова отпустить нас и дать пространство чему-то новому. И это именно те самые призраки прошлого, которые нас преследуют.

Согласно Фишеру, хонтология может существовать только лишь в условиях капиталистического реализма, то есть, в отсутствии веры в то, что альтернатива капитализму существует. Наверняка все вы слышали фразы вроде: «Да, у капитализма много недостатков, но ничего лучшего человечество пока не придумало». Отсюда и возникает желание вернуться к прошлому, чтобы компенсировать отсутствие веры в возможность жить по-другому.

К хонтологии также можно отнести меланхоличные переживания по истории таких стран, как СССР и Югославия. Так, Исследователь Восточной Европы и Балкан Ваня Жигал в своей статье «Тито, я и кислотный коммунизм» рассказывает о знакомой бразильской марксистке и по совместительству фанатке социалистической Югославии, которая не столько ностальгировала по этому государству, сколько видела в его истории призрак альтернативного устройства мира, который мы так и не увидели.

Проще говоря, хонтология показывает, что нас преследует не столько прошлое, сколько потерянное видение будущего. Будущего, в котором меняется не просто правящее лицо или некоторые проблематичные аспекты системы, от которых нам хочется укрыться в ностальгии, но и вся система. Скажем, вместо того, чтобы ностальгировать по более дешевым ценам на жилье рынка нулевых, мы могли бы воображать мир, в котором жилье является базовым правом человека и гарантируется каждому. Можем ли мы представить такой мир — не просто «как в СССР»?

Фишер, размышляя о хонтологии, также предсказал, что наше будущее будет принадлежать популистскому консерватизму (второй президентский срок Трампа и рост правопопулистских настроений в Европе), творческому разрушению, безграничной власти бизнеса (массовые сокращения людей, бесконтрольное использование ИИ). Это именно то, что мы и наблюдаем сейчас в мейнстримном культурном пространстве. Культура оказалась в заложниках у нашей неспособности к утопическому политическому воображению.

Право на утопию: как ностальгия может вдохновить на перемены

Любая ностальгия избирательна: она не дает нам полной картины прошлого, а следовательно, может быть плодотворной почвой для мифологизации, дезинформации и подмены реальных решений призрачными обещаниями. Культурная теоретикесса Светлана Бойм в своей книге «Будущее ностальгии» подробно описывает, как подобная ностальгия, которую она называет «реставрирующей», становится эмоциональной базой для формирования конспирологических теорий.

Реставрирующая ностальгия используется различными политическими силами, но особенно активно именно правыми, в качестве решения кризисов современности — зачастую из-за неспособности предложить какое-либо альтернативное устройство общества. «Реставраторы» точно определяют болевые точки: например, сейчас сложно снять квартиру за посильную плату и найти хорошо оплачиваемую работу. Но корень проблем для них лежит в таких вещах, как миграция (в особенности небелых людей). И неважно, что миграция в принципе мало связана или вообще никак не связана с этими проблемами (не говоря уже о том, что не существовало времен, когда миграции не было вообще).

В итоге, потерянный «традиционный» рай, к которому отсылают правые, очень часто либо никогда не существовал, либо является продуктом современности. Из-за этого политическое использование ностальгии часто осуждают как манипулятивную тактику, а его позитивные эффекты просто списывают со счетов. Но что, если анти-ностальгия — это тоже ошибка?

Как отмечает философиня Каролина Флорес в своей статье «Левые не могут оставить ностальгию на откуп правым», мы часто вынуждены концентрироваться на определенных гранях реальности в ущерб другим, чтобы выделять ценную для нас информацию. Из-за этого нам бывает проще сослаться на примеры прошлого или идеализировать, упрощать их. Однако это не значит, что мы не можем осознавать, что другие грани этой реальности тоже существуют. Нам необходимо четко понимать, что было в прошлом: что работало хорошо, а что не очень. «Ностальгия может служить [таким] указателем — вот где можно уловить отголосок утопии», — пишет Флорес.

Это то, что исследователи Лораджейн Смит и Гэри Кэмпбелл называют прогрессивной ностальгией, а Светлана Бойм — рефлексирующей ностальгией. Такая ностальгия может принимать формы теплых воспоминаний о социальных протестах, движениях за гражданские права — это то, что может помочь политически мобилизовать людей. Географиня Элисон Блант также выделяла «продуктивную» или «радикальную» ностальгию, которая может мотивировать людей менять существующие и кажущиеся непреодолимыми структуры.

По сей день многие феминистки (Хелен Хестер, Софи Льюис) обращаются к раннесоветским экспериментам в сфере коллективизации репродуктивного труда для вдохновения и поиска альтернатив патриархально-капиталистическому укладу. Например, они изучают, как можно устроить быт, чтобы избежать «второй смены» для женщин (чтобы они не были вынуждены жертвовать карьерой ради семьи). Как бы парадоксально это не звучала, такая ностальгия может стать противоядием хонтологии.

Нам не стоит обманывать себя, что будущее возможно найти где-либо в прошлом: мы не можем вернуться назад. И более того: не факт, что там мы увидим то, что ожидали. Но не стоит отказываться от той эмоциональной поддержки, которую может оказать нам прогрессивная ностальгия. Как завещал Марк Фишер, потерянное утопическое воображение, которое будет производить нам новое видение будущего, можно найти лишь через радость. И это то, что может дать нам ностальгия.